Храм как место встречи интеллектуальной и народной культур в средневековой Западной Европе

Таким образом, можно смело утверждать, что световая метафизика св. Дионисия нашла свое зримое воплощение в готической храмовой архитектуре средневековой Западной Европы.
Что же касается другой части собора, его корпуса, несущего на себе обильный рельеф (в Реймсском соборе, например, имеется более тысячи различных скульптур), то невольно бросается в глаза присущее готической архитектуре стремление к всеохватности, к включению, вбиранию в себя всего окружающего мира, к сбору в себе всей твари, небесной и земной. Готический собор, таким образом, призван быть законченным и совершенным подобием и наглядным воплощением всего сотворенного космоса; а потому в нем - как и в бытийной, социально-политической, религиозно-догматической структурах христианского Средневековья, где каждый элемент приобретает собственное значение через отношение к целому - каждая деталь имеет свой смысл только будучи включенной в единую архитектонику сооружения (общим модулем которой служил, как правило, радиус витражной розы). Структура собора мыслится во всем подобной вселенскому порядку, и ее обозрение должно давать полное представление об устройстве универсума (с этим связана и, если можно так выразиться, особенная честность готики, благодаря которой рельефы на невидимых частях соборов обрабатывались с такой же тщательностью, как и те, что можно легко увидеть, -честность затем унаследованная нидерландскими живописцами: братьями ван Эйками, П.Брейгелем Старшим и др.). При этом собор впитал в себя не только весь обозримый мир, все его элементы, все существа его населяющие, но и сжал в своем пространстве время, превратив отображенную в рельефах всемирную историю в картину мира - так, что сам собор как целое выключается из цепи временных явлений и становится причастным вечности: на миниатюре французского живописца Жана Фуке "Строительство Иерусалимского храма", иллюстрирующей "Иудейские древности" Иосифа Флавия, мы видим картину возведения типичного средневекового готического собора.
Причины описанного выше специфического характера готических рельефов коренятся, как можно предположить, в самой сущности католицизма. Действительно, нельзя не заметить того факта, что стремление к максимальному охвату всего существующего, к проникновению во все доступные сферы как материального, так и идеального бытия есть неотъемлемая характеристика католической церкви, во многом определяющая ее специфику в отличие от иных христианских конфессий. И эта непременная жажда всеприсутствия в мире всегда расценивалась западною церковью как ее необходимое, имманентно присущее ей свойство, чуть ли не менее важное, чем, например, устремленность ее к Богу, в отрыве от первого становящаяся во многом просто бесполезной. Так, папа Сикст V сравнивал католицизм с микеланджеловским куполом собора св. Петра в Риме, который "устремляясь к небу, не покидает и землю" (заметим, что слова эти можно с гораздо большим правом отнести и к впечатлению от тектонической динамики готического собора).

Экстенсивно указанная характеристика нашла свое выражение и в крестовых походах, и в создании многочисленных католических миссий, и, что особенно важно, в социальной активности католической церкви, включая ее претензии на светскую власть (вплоть до реализованной попытки создания коммунистической теократии иезуитов в Парагвае). Тяга к освоению и обустройству мироздания отразилась и в особом отношении к труду, при котором универсум воспринимался как огромная "вселенская мастерская" (universalis officina, fabrica mundi), где первый работник - Сам Творец. Не случайно символами бенедиктинцев являются крест, книга и плуг, а их девизом: "Ora et labora" ("молись и трудись"); не случайны и аллегорические фигуры ремесел и изображения работников, украшающие соборы в Шартре, Реймсе, Семюре. Интенсивно же, внутренне, обозначенная тенденция нашла отражение в стремлении охватить мироздание не только физически, но и интеллектуально, выразив результаты этого тотального познания бытия в многочисленных суммах, энциклопедиях, этимологиях, бестиариях, хрониках, житиях Готической эпохи, которая - в отличие от Нового времени, раскрытого в будущее и понятного как горизонтально вперед направленный вектор, - обладает вектором, направленным вертикально вверх, что наиболее благоприятствует кропотливому собиранию многочисленных элементов сущего в одно системное целое, собиранию, для которого нет ничего недостойного или второстепенного: "В делах Божиих ни множество не умаляет величия, ни величие не ограничивает множество... дабы, когда ты взглянешь на целое, ты вместе с тем дивился и каждой части" (Гуго Сен-Викторский).
Так ради чего же осуществляется этот целокупный охват всего тварного мира, ради чего существует собор? Пожалуй, нет ничего нового в утверждении, гласящем, что различные типы храмов выражают собою разные аспекты религиозного мировосприятия. Так, романский храм прежде всего побуждает человека к благоговейному преклонению перед величием и силой Творца. Храм восточный, православный, дает христианскую картину Небесного мира, более того, не просто картину, но икону, ибо он, согласно Максиму Исповеднику, есть "образ и подобие Божие", "образ мира, состоящего из существ видимых и не видимых". "Иначе: церковь есть земное небо..." (Герман, Патриарх Константинопольский), "отпечаток невидимого благолепия" (Дионисий Ареопагит). Готический же собор непосредственно выражает собою динамику духовного устремления человека к Богу, осуществляя, если угодно, своеобразный бросок в Небо (для современного наблюдателя готические башни даже внешним своим видом способны вызвать в памяти образы ракет). Причем, уточним, что данный порыв не есть стремление одного лишь человека, но есть стремление всей твари, ибо именно ради спасения всей твари Христос претерпел свои смертные муки и именно ко всей твари обращена была Его Благая Весть: "...Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари" (Мк. 16,15). Вбирая в себя весь тварный мир, о чем наглядно свидетельствует ничем неограниченное количество образов готической скульптуры, собор устремляет его к Богу, точнее в Бога как истинное, должное место пребывания этого мира. Такое название одного из видов готической архитектуры как "пламенеющая готика" приобретает весьма интересный смысл, если сопоставить его с утверждением Аристотеля о том, что огонь стремится вверх потому, что именно там, согласно его природе, и есть его истинное место в мироздании. Вот так и собор просто-таки падает вверх, или, говоря поэтическим языком:

Не обладая куполом, собор никак не создает впечатления хоть какой-то самодостаточности и самозначимости, наоборот, весь его вид говорит нам о том, что он есть вектор на что-то иное, а именно на Небо, на Бога. Как единство и смысл мира коренятся не в пределах его самого, но в Боге (чья роль в данном аспекте подобна роли замкового камня в стрельчатой арке), так и собор абсурден, если нет того, к чему направлена вся его динамика. Собор тем самым есть путь для всех христиан, и этим он подобен Тому, Кто сказал о Себе: "Аз есмь путь". И, как уже было подчеркнуто, собор всех приглашает причаститься своему стремлению; потому-то и врата его благодаря огромным тимпанам стремятся буквально поглотить весь его западный фасад. И в этом он также уподобляется Христу, ибо, по словам аббата Сугерия, "Christus janua vera" ("Христос - это истинные врата"). А французский мистик Гильом де Сен-Тьерри так обращался к Христу: "О Ты, Который сказал: "Я есть врата, и кто пройдет через Меня, будет спасен", покажи нам, где пребывают Твои врата, когда и кому Ты их отворяешь. Дом, что имеет Тебя вратами, - это небо, где обитает Твой Отец". Собор подобен Христу в своей посреднической миссии между миром и Богом (1Тим. 2,5); и как Богочеловек Христос наряду с божественными сущностью и волей всецело обладает и человеческими сущностью и волей, точно так же двусоставен и собор.
Сокровенной целью отмеченного готического порыва является, конечно же, высшая цель христианской Церкви - спасение мира: "дабы всё небесное и земное соединить под главою Христом" (Еф. 1,10). Но кто же достоин спасения? - вот вопрос, на который, объединяя в себе воедино все существа и всяку тварь (включая героев и участников пародийных праздников дураков, festa stultoum, а также химер, сатиров, чертей и т.п.), наглядно отвечает готический собор, а через него и вся Готическая эпоха. Если господствующие ранее взгляды можно выразить словами: "...тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их" (Мф. 7,14), и Гонорий Августодунский в "Светильнике" ("Elucidarium"), оценивая возможность спасения для разных сословий, утверждает, что таковой совсем нет у искажающих облик Божий жонглеров, скоморохов, акробатов и им подобных, из чего следует вывод: "Как видно, не многие спасутся"; то теперь вспоминается и том, что Христу суждено было "вкусить смерть за всех" (Евр. 2,9), что "...Христос... умер за нечестивых" (Рим. 5,6). В противовес Гонорию, Гуго Сен-Викторский утверждает, что театр есть "самое популярное место для развлечения из всех остальных", где "удовольствием ум освежается". Постепенно церковь принимает и освящает так называемый "пасхальный смех" (risus paschalis), а в XIII в. получает популярность знаменитая легенда о жонглере, танцевавшем перед иконой Богоматери, Которая сошла к нему и утерла ему пот. Тогда же францисканцы, "скоморохи Господа" (joculatores Domini), прославляют "духовную веселость" (laetitia spiritualis), а во многом противоположный Франциску доминиканец Фома Аквинский заявляет. что "ремесло актера, имеющее целью доставлять человеку увеселение, само по себе дозволено, и те, кто его отправляет, не находятся в состоянии греха...".
Параллельно в Готическую эпоху происходит и общее изменение отношения к миру, которого уже следует не избегать, не проклинать, но спасать. Согласно легенде, Бернард Клервоский из-за внутренней сосредоточенности на мысли о Боге за целый день пути вдоль Женевского озера так и не заметил его. Думая о Творце, он не заметил Его творения, прославляемого Гуго Сен-Викторским следующими словами: "Вот земля, украшенная цветами, - какое отрадное зрелище она нам дарует, как и сколько радует взор, какое глубокое волнение в нас пробуждает!". В 1179 г. III Латеранский собор провозглашает анафему катарам и паратам, в 1209 г. совершается крестовый поход и против альбигойцев, для которых весь телесный мир был порождением дьявольского начала. Одновременно Франциск Ассизский осуществляет свою проповедь Спасителя всему тварному миру: "Его любовь и сострадание простирались... на всю немую и неразумную тварь, на гадов, на птиц и на все прочие одушевленные и неодушевленные создания" (Фома из Челано). Сотворенный мир с каким-то особенным энтузиазмом начинает восприниматься как "некая книга, в которой отражается, изображается и читается Троица" (Бонавентура); по словам аббата Сугерия, именно "чувственною красотою душа возвышается к истинной красоте и от земли... возносится к небесам...", "ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы..." (Рим. 1,20).
Поэтому неудивительно, что как раз в Готическую эпоху был дан импульс того постепенного, но неуклонного расширения круга достойных спасения, что происходило в католической церкви на протяжении всего последующего периода Средних веков и далее, когда сама возможность спастись все более и более облегчалась. Прежде всего, можно выделить практику массового отпущения грехов за участие в крестовых походах и паломничествах к святым местам (в особенности, в юбилейные года к семи римским церквям). В XII-XIII вв. окончательно складывается идея чистилища, предназначенного для очищения душ грешников при последующем переходе их в рай (причем, судьба души в чистилище может быть облегчена, а срок пребывания ее там сокращен молитвами за умершего оставшихся на земле родных и близких и их пожертвованиями в пользу церкви). В XIII же веке получает популярность, а в 1349 г. и официально закрепляется буллой Климента VI "Unigenitus" представление о "запасе добрых дел" (т.е. сверхдолжных религиозных заслуг, добытых Христом, Богоматерью и святыми), которым обладает духовенство, уделяющее добрые дела из этого запаса пастве и, тем самым, также облегчающее для нее возможность очищения. На данной догматике основывается и возникшая позднее практика продажи индульгенций, свидетельствующих об отпущении человеку, их покупающему, как совершенных, так и еще несовершенных им грехов. Далее, на Тридентском соборе (1545-63) принимается догмат о том, что спасительное действие таинств распространяется и на недостойных и пассивно их принимающих (opus operatum, id est passiv operatum): вера в таинство и желание принять его становятся необязательным. И наконец, стоит упомянуть и о так называемом светском апостолате (апостолате мирян), одной из главных концепций католического вероучения, согласно которой христианская миссия спасения вверена не только клиру, но всей церкви, членом которой является каждый верующий: таким образом, все миряне имеют право и обязанность апостолата, т.е. распространения на земле христианства, а следовательно, и увеличения количества людей, обретающих возможность спасения.

Автор Шишков А.М.